Читаем без скачивания Сказки старого Вильнюса II - Макс Фрай

– Сказки? Типа – «Жил-был летчик, звали его фон Рихтхофен»?

– Именно так. Слово в слово. И не только фон Рихтхофен. Куча народу. Я их до сих пор помню, как родных. Макс Иммельман, самый первый немецкий ас, на «Фоккере», американец Эдди Рикенбакер и итальянец Франческо Баракка, оба на «Ньюпортах», француз Ролан Гарро на самолете с удивительным именем «Моран Парасоль»… Да о ком только папа не рассказывал! Но фон Рихтхофен был моим любимчиком. У него же, понимаешь, красный самолет! И «воздушный цирк». И вообще. – Погоди. Что за «воздушный цирк»?

– А ты не знаешь? Так стали называть его эскадрилью после того, как все вслед за командиром раскрасили свои самолеты в красный. Но в папиных сказках это, понятно, был самый настоящий цирк. Фон Рихтхофен кувыркался, показывал фокусы, глотал огонь, ну и еще, между делом, побеждал разных врагов. Но это как раз было не очень важно. А вот что он возил с собой тигра…

– Тигра? В триплане?!

– А почему нет? На то и сказка.

– Ты меня совсем запутала.

– Тем лучше. Теперь ты хоть немного понимаешь, что творилось в моей бедной голове, когда я решила, что мне позарез нужен старший брат. И Манфред фон Рихтхофен – идеальный кандидат на эту роль. Лучше быть не может… Ух ты, уже мороженое на улице продают! Вот это, с ромашками на обертке, я вчера в супермаркете покупала. Пломбир в стаканчике, отличный, почти такой, как в детстве.

На какое-то время Фань умолкает, умиротворенно вгрызаясь в вафельный стаканчик.

– Штука в том, что вдруг наступило долгое-долгое лето, – наконец говорит она.

– Строго говоря, еще не наступило. Май только начался.

– Да не сейчас. Тогда. Давно. Папа рассказывал мне сказки про летчиков-асов, а потом наступило лето. И меня отправили к бабушке в Ильичевск. Ты, наверное, и не знаешь, где это. Почти никто не знает. Маленький городок под Одессой, «город-спутник», так это называется. Ух, как мне там не понравилось!

– Почему? Там же, наверное, море?

– Ну, на море-то было здорово, это да. Но мы туда редко ходили. Бабушка, знаешь, очень уж беспокоилась. Что мне напечет голову, я обгорю, простужусь, утону, завяжу неподобающие знакомства, подцеплю какую-нибудь заразу, наемся немытых фруктов и… И еще раз утону. Чтобы уж наверняка. Все взрослые, конечно, тревожатся за детей, но бабушка здорово перегибала палку. Еще по дороге к пляжу начинала охать, хвататься за сердце и перечислять опасности, подстерегающие нас на берегу. Уверена, она нарочно все время придумывала себе какие-то дела, лишь бы на море пореже ходить. То у нее стирка, то уборка, то на базар надо, а обед, конечно, еще не готов, на море завтра пойдем, или послезавтра, ну, в воскресенье-то точно… Так что я большую часть времени болталась в пыльном дворе, по десятому разу перечитывала взятые с собой книжки, страшно скучала и хотела домой. Чтобы мама по утрам обнимала, а папа рассказывал сказки. И в садике у меня были друзья, а тут – только какие-то противные мальчишки. Никогда не брали меня играть, еще и дразнились по-всякому. И я стала думать: вот бы у меня был старший брат. Такой, например, как фон Рихтхофен. Прилетел бы на красном самолете и всем показал! А потом отвез бы меня домой к папе с мамой. А еще лучше – в какой-нибудь волшебный город, вот было бы здорово, домой-то я всегда успею… Что в детстве особенно прекрасно – желаемое даже не приходится выдавать за действительное. Оно немедленно становится действительным – само! Вернее, начинает таковым казаться. Но когда не видишь разницы, ее как бы и нет.

Фань вздыхает, в последний раз облизывает перепачканные мороженым пальцы и оглядывается в поисках урны – выбросить обертку.

– К тому времени, как за мной приехали родители, мы с братом уже жили в маленьком домике, на краю самого прекрасного города в мире, – говорит она. – Все дома там были с садами и резными башенками на крышах, никаких одинаковых пятиэтажек. На деревьях цвели розы, по улицам ходили ослики и жирафы, вместо голубей у булочных топтались павлины, а тигр, конечно, был только один – у нас. На центральной площади играла музыка и крутились карусели. И кататься на них было можно, сколько захочешь, а не пять минут. И еще покупать мороженое. Каждый день, утром и вечером. Всегда!

Фань мечтательно улыбается.

– Мы с братом, ясное дело, жили там вдвоем. Потому что родители куда-то уехали. Например, в Африку. Очень надолго. Они, предположим, храбрые ученыепутешественники, а Африка – она же очень большая. Пока все там хорошенько исследуешь, сто лет пройдет… Вот удивительная штука, да? Мне, как я сейчас, задним числом, понимаю, чертовски повезло с родителями, мы всегда хорошо ладили, я их очень люблю, а в детстве вообще боготворила. И в то лето у бабушки скучала по ним так, что плакала чуть ли не каждую ночь. Но понимала, что в нашей с братом жизни им нет места. То есть фон Рихтхофен, конечно, мой брат, но совершенно точно не их сын. Взрослый человек, боевой летчик-ас не может быть сыном моих родителей. Такой ни за что не станет слушаться папу, он сам командовать привык. Или вот, к примеру, возвращается он домой, победив сто врагов, а мама ему: «Где тебя черти носили? Мой руки и за стол», – глупо получится. И чтобы избежать недоразумений, лучше сразу представить, как будто родители уехали в Африку. И никаких проблем. Давай, что ли, покурим, а?

Мы сидим на скамейке в сквере напротив Дома Учителя. Фань задрала голову, смотрит на стремительно несущиеся по небу облака, даже про сигареты забыла.

– Мы с братом очень замечательно жили, – говорит она. – В таком уютном домике, маленьком, но, конечно, двухэтажном. С большим запущенным садом, идеально подходящим для игры в прятки. И с огромным чердаком, заставленном сундуками с пиратскими сокровищами. Я могла сколько угодно с ними играть, брат не возражал. С нами жил тигр по имени Кот, он охранял дом. Разбойники, выходившие на улицы по ночам, очень его боялись. И появлялись возле нашего забора только затем, чтобы дать мне возможность безнаказанно подстрелить их из рогатки; открою тебе страшную тайну: все хорошенькие пятилетние девицы с голубыми глазами и золотыми челками время от времени мечтают пострелять по взрослым злодеям, и чтобы никто за это не ругал. И я не была исключением… А брат мой, конечно же, выступал в цирке. В том самом, своем, воздушном. Мне же было понятно, что такой героический летчик не может все время сидеть со мной дома. По хорошему, ему вообще полагалось бы воевать и совершать подвиги. Но воображать войну было не очень интересно. Цирк – в сто раз лучше.

– Сам-то барон против цирковой карьеры не возражал? – спрашиваю.

Фань хмурится, вспоминая.

– Да вроде нет, – наконец говорит она. – Ему такая жизнь тоже нравилась. С другой стороны, а зачем бы я стала придумывать, как будто брат чем-то недоволен, но терпит ради меня? Я же была просто маленькая девочка, а не сценарист мыльных опер. Поэтому мы оба были совершенно счастливы. Фон Рихтхофен – когда кувыркался в воздухе на своем красном триплане, а я – наблюдая за его фокусами снизу, в толпе зрителей, которые шептались, указывая друг другу на меня: «Смотри, смотри, это его сестренка!»

Дюжину облаков и три четверти сигареты спустя, Фань говорит:

– И, понимаешь, как вышло. Эта воображаемая жизнь со старшим братом была настолько прекрасна, что возвращение домой ничего не изменило. В смысле, я не перестала мечтать. Напротив, только вошла во вкус. Но и так называемая настоящая жизнь тоже была весьма хороша. Папа со своими сказками и самолетами, мама, которая знала тысячу разных игр, друзья в детском саду, мультфильмы по воскресеньям, новые коньки и первые походы на каток в начале зимы. Обидно было бы что-то пропустить, замечтавшись. И я как-то незаметно выучилась жить в двух реальностях сразу. Вот мы с папой едем на велосипеде в детский сад, и я, затаив дыхание, слушаю очередную историю о том, как Альберт Болл[39] катал на своем «Ньюпорте» фей. И одновременно сижу на чердаке волшебного домика и смотрю в окно, как мой брат фон Рихтхофен кормит во дворе нашего тигра – мороженым и копченой колбасой, чем же еще. Или, например, раскачиваюсь на качелях, но, в то же время, глаз не свожу с неба, где на фоне пряничных резных башенок кувыркаются красные самолеты. И так далее. Две хороших жизни – лучше, чем одна, правда? Особенно, если ты умненькая, осторожная девочка и не забываешь, где тебе следует оставаться. А куда – только заглядывать одним глазком, как в замочную скважину. Без фанатизма, как сейчас говорят.

– Как будто у тебя был выбор.

– А фиг его знает, – задумчиво говорит Фань, – может и был. В какой-то момент. Пошли, ладно? Сколько можно на месте сидеть.

– Пошли.

Уговорить меня проще простого. Тем более, теперьто я точно знаю дальнейший маршрут. Будет моей гостье сюрприз. Такого она, на что угодно спорю, не ждет.